Сколько их осталось – тренеров, выигрывавших чемпионат СССР? Симонян, Малофеев, Романцев. Да Герман Зонин, который в 1972-м взял золото с луганской “Зарей”, а теперь тихо доживает свой век на Ушаковской набережной. Одно из самых прелестных мест Петербурга, кстати говоря.
Ему 83 года, по квартире ходит на костылях, – но жизни в этом старике больше, чем в любом молодом. Видели бы вы, как горят его глаза. С юмором у Германа Семеныча тоже все очень достойно.
Высматривал нас у кухонного окошка. Завидев, принялся стучать – указывая путь к подъезду.
– Я думал, вы памятник пошли смотреть на месте дуэли Пушкина, да заблудились. Вон он, наискосок от моего дома. Не понимаю я Александра Сергеевича.
– Отчего же? – поразились мы.
– Первым не мог выстрелить?!
* * *
– Не разучились радоваться жизни, Герман Семенович?
– Что вы, радоваться надо каждому дню. Особенно в моем возрасте. Проснулся, посмотрел в зеркало: “А я еще жив”.
– На “Петровский” выбираетесь?
– Ни единого матча не пропускаю, у меня место в VIP-ложе.
– И как вам нынешний “Зенит”?
– Кажется, Спаллетти – тот тренер, который нужен “Зениту”. Очень требовательный, трудолюбивый. В 9 утра уже на базе. Игроки его побаиваются. Мне рассказывали – стоило Широкову что-то ляпнуть на тренировке, Спаллетти так его одернул, что Рома сразу шелковым стал.
– У вашего долголетия есть секрет?
– Каждое утро начинаю с зарядки по 40 минут. Раньше бегать любил, а сейчас ноги совсем больные. Всех операций и не упомнишь. Одну Садырин оплатил. Он в моем “Зените” капитаном был.
– Пока вы его не выгнали?
– Я не выгонял, а мягко уговорил уйти. Пашка был тихоход, в центре поля все проигрывал. А перед этим я действительно из “Зенита” пять человек отчислил – во главе с Вьюном.
– За что?
– Улетел я на совещание в УЕФА, читать лекции тренерам. А эти без меня две игры продали. Сразу из команды выставил!
– Воспитывать было бесполезно?
– Абсолютно. Я Садырина воспитывал, когда тот тренером стал. Говорит: “Зачем мне в команде Загуменных, этот пьяница?” Хоть тот – игрок от Бога. Убеждал Пашку: “А кто не пьет?” Между прочим, Садырина еще в 84-м хотели убирать из главных тренеров “Зенита”. Отправили меня проверяющим от спорткомитета.
– Проверили?
– Написал: “Трогать Садырина до конца сезона нельзя”. Утром, перед тем как отослать, Пашке записку прочитал – он чуть не прослезился: “Герман Семеныч, спасибо”. “Зенит” стал чемпионом в тот год. Я и Варюшина, директора ВШТ, уломал Садырина безо всяких экзаменов принять. А Павел думал, даже с характеристикой ему не помогу.
– Что так?
– В “Зените” в какой-то момент против меня принялись подписи собирать. А Садырин парторг был. Подозвал его: “Как тебе не стыдно?”
– Стало стыдно?
– Потом стало. Встретились в Солнечном, на даче. Я с женой иду, он тоже, еще и сын в коляске. Подошел: “Герман Семеныч, я все пересмотрел. Был в корне не прав. Если можете, извините…” Я простил. Сам, кстати, за всю жизнь ни одного отрытого письма не подписал. Ни в каких подковерных делах не замешан. А вот Морозов все время ходил: “Снимите тренера, поставьте меня”.
– Жесткий был человек.
– Не жесткий, а пьяница. Руки постоянно дрожали. Говорю: “Ты что с собой делаешь?” У него в портфеле все время была бутылка спирта. Даже не коньяка! Я прежде не знал, чтоб Морозов так поддавал. А потом мне рассказывают: “Мосягин, Лобановский и Морозов могут выпить столько, сколько две команды не осилят”.
– Почему у Лобановского прозвище было Бухгалтер?
– Так он же все высчитывал – сколько метров игроки пробежали, с каким пульсом… Ввел разные поддерживающие режимы – А, В, С, D. Коньков спрашивает Базилевича: “Режим А, В – это я понимаю. А что такое D?” – “Как что? Деньги…” Помню, в сборной киевлянин Трошкин бьет по воротам – мяч улетает далеко-далеко. А он стоит, взглядом провожает. “Ты чего замер? – кричу. – Беги назад!” И слышу: “Лобановский приучил смотреть, куда мяч падает. Чтоб за него не вычли”.
– Сегодня все восхищаются невероятными ударами Хонды. В ваше время такие умельцы встречались?
– Был у меня в Луганске удивительный игрок. Шуталев фамилия. Позже в “Карпаты” ушел. У него с рождения не было пальцев на ноге. Играть это ему совершенно не мешало. Даже наоборот, мяч после его ударов летел так, что вратари за головы хватались. Из-за дефекта стопы предугадать траекторию полета мяча было невозможно.
– Почему же звездой не стал?
– Пьяница.
* * *
– Откуда у вас фотография Никулина с автографом?
– Мы в прекрасных отношениях были. Однажды с женой уезжал в Москву, вагон СВ. А в соседнем купе – Никулин с женой и сыном.
– Он вас знал?
– Еще бы. Его отец – болельщик “Зари”. Рассказывал: как к отцу прихожу, тот говорит: “Юра, ну-ка, передвинь мою “Зорьку” повыше, здорово играет”. У него самодельная табличка была. В том же вагоне ехал Шуйдин, который в паре с Никулиным выступал на манеже. Керосинщик страшный.
– Да ну?
– Как у меня в купе с вечера на пол упал, так только утром проснулся. А жене Никулина, Тане, я блок сигарет вручил. Достал виски, выпили по стопке. Собираюсь еще разлить, она: “Ю-юра…” Он: “Понял! Пивка можно?” А у меня как раз вобла нашлась. Правда, чистить не на чем.
– Как выкрутились?
– Никулин достал афишу Карандаша: “Извини, Учитель, но воблу ты любил. На тебе и будем чистить”.
– С артистами ладили?
– Кирилл Лавров мой приятель был, чудеснейший человек. На “Петровском” вдвоем сидели, он ни одного матча не пропускал. Когда взяли Фатиха Текке, тот сказал: “Забью 61 гол”. Так мы с Лавровым смеялись: “Наверное, не доживем до 61-го”. Время прошло – Текке два забил. Кирилл меня встречает: “Представляешь, сколько еще ждать?” Пару лет назад прихожу на футбол, болельщики окружили – автографы берут. А Лавров рядом стоит. Я поворачиваюсь, указываю: “Вот у кого надо автографы брать! Кирилл Юрьевич, давай, работай”.
– Кто-то из актеров поражает знанием футбола?
– Да посмотрите на Боярского! На Мигицко! Это сумасшедшие люди! Боярский как-то с ногой в гипсе приковылял на “Петровский”. Карабкается на трибуну. “Мишка, – говорю. – Ты ж упадешь…” Сейчас директора на стадионе заменили, жаль. Хороший был мужик – Коля Скляренко. Бывший полковник МВД.
– У вас жена тоже, кажется, полковник милиции?
– Майор. В Союзе для женщины последний чин был – капитан. Майора давали, провожая на пенсию. А нынче везде бабы. Даже в моем доме живет женщина – генерал МВД.
– Опасная у супруги была работа.
– Ее, следователя, по два раза за ночь вызывали на происшествия. Как-то раскрыла убийство, которое давным-давно лежало в архиве. Этот случай в институтах изучали.
– С женой сколько вместе?
– С 62-го года.
– А дети? Внуки?
– Нет у меня никого, одни футболисты. До сих пор телефон разрывается. Часто звонят те, кто у меня играл – и в Луганске, и в Тбилиси, и в Ростове.
– Бердыева в ростовском СКА застали?
– Конечно. Он и Серега Андреев жили в военном доме, как-то зашел к ним. Андреев даже не поднялся. Я разозлился: “Ты что разлегся? Король, да? Смотри, доиграешься у меня”. Когда Бердыева выбрали капитаном, на Андрееве лица не было. Мрачный ходил по Кудепсте. Очень тяжелый характер.
– У Бердыева легче?
– Курбан каждое слово за мной записывал. Он был старшим лейтенантом – я помог ему демобилизоваться и перейти в “Ростсельмаш”. Как в 80-м году мы расстались, так много лет и не виделись. Время спустя я приехал в Казань, а Бердыева как раз в “Рубин” взяли. Сидим с местным начальством, сказали, что Курбан должен подойти. Ждем-ждем, открывается дверь – заходит какой-то лысый. С красивой девушкой. Садится. Я спрашиваю: “Где Курбан-то?” И тут до меня доходит – это ж он, Бердыев! Воскликнул: “Где твоя шевелюра?!”
– А что за девушка?
– Племянница. Говорю ему: “Ты от руки за мной упражнения записывал, а я сейчас тебе все в отпечатанном виде привез”. Он очень благодарил. Вместе выступали перед казанскими тренерами. Курбан от макета ко мне поворачивался: “Правильно я говорю?” Киваю – правильно.
– Без уточнений?
– Один момент у него поправил – хоть десять человек в линию поставь, главное, не забывай о диагональной страховке. Курбан уже тогда полтренировки уделял стандартным положениям. Помнил, как я в СКА мучил их этими “стандартами”.
– А Гамула до сих пор забыть не может вашу “тропу смерти” из песка и опилок.
– Да, смастерил опилочную дорожку под уклоном. Сначала шесть барьеров надо перепрыгнуть, затем рывки и удары головой по мячам, подвешенным на разной высоте.
– Опилки-то зачем?
– Чтоб снизить нагрузку на коленный сустав. Это у Морозова в “Зените” 90-х по сто прыжков за тренировку делали, после чего полкоманды с менисками полегло. Юра, говорил ему, кенгуру меньше прыгают, чем твои футболисты!
– Тренерскому взлету Бердыева удивились?
– Нет. У Курбана огромная самодисциплина. Трудолюбие. Сидит напротив мечети, четки перебирает, о футболе думает.
– Нынче Бердыев даже шампанского не позволяет себе пригубить в чемпионской раздевалке. А прежде?
– Тоже – ни грамма. Это вам не Заваров с Гамулой. С ними я просто извелся. А теперь Гамула говорит, что я его жизни научил, сделал человеком.
Я Бердыеву и сейчас звоню: “Курбан, прошу – оставайся самим собой, не задавайся. И береги здоровье, а то сидишь в пиджачке на морозе. Замерзнешь насмерть, в сосульку превратишься. Одного такого раскопали на Севере, тот ожил. Так же хочешь?”
– Что отвечает?
– “Я должен быть как ребята”. Они Курбана обожают.
* * *
– Тогда давайте о Заварове с Гамулой. Как хулиганили.
– Они не хулиганы были, просто привыкли квасить в Луганске. Заваров получит 500 рублей, соберет вокруг себя шпану – сразу половину пропивают. Самое дешевое вино брали. И Гамула такой же.
– От какой их проделки открыли рот?
– Почти полночь, Кудепста, сбор. Этой пары нет, все двери заперты. Они жили на втором этаже. Открыл их комнату, сел в кресло и жду. Слышу – крадутся.
– Пьяные?
– Ну не трезвые же? По дереву лезут. Перемахнули на балкон, дверь специально оставили открытой. В комнате темно, Гамула шепчет: “Зонина нет, дрыхнет старик”. Зажигают свет – а тут я!
– Ловко.
– “Физкультпривет”, – говорю. Гамула начал было выступать, – но едва я повернулся в его сторону, сразу рукой голову прикрыл, плюхнулся на кровать: “Все, все…”
– Простили?
– Для Гамулы вызвал патруль и парикмахера. Остригли его и отправили в хозроту. Распорядился: дать ему самую длинную шинель, сапоги на три размера больше, пусть пять портянок накручивает. Вскоре начал меня покаянными письмами забрасывать. Я перед командой их зачитывал: “Опять я получил письмо. Пишет наш товарищ Гамула. Заваров, вникай. Посмотри на себя в зеркало – ты кудрявый, как баобаб…” – “Шо?” – “Я тебе дам “шо”!” Что, спрашиваю, сжалимся над Гамулой?
– Вернули?
– Вернул. А шинель его, будто одежку писателя Островского, приказал повесить на самое видное место. Всем в назидание. С того момента Гамула как меня видел – сразу кланялся.
– Почему Заварова в часть не отправили?
– Чтобы вдвоем в части не пили. Под суд попадут.
– Как еще вы игроков ловили?
– Да вот случай. Уже в Ленинграде. Узнал, что за два дня до матча загуляли в ресторане три футболиста “Зенита” – Поляков, Хромченков и Орлов. Жили они в одном доме. Подъехал туда с шофером, стал ждать. Причем его предупредил – как увидишь троицу, врубай дальний свет. Наконец в три часа ночи вываливаются из такси. Вдруг их ослепляют фарами, а я подаю голос из темноты: “Добрый вечер”. Ребята так и рухнули. Утром на базе вызываю керосинщиков к себе. Приходит второй тренер: “Они не идут. Боятся, что отлупите”.
– Могли?
– Конечно. Готовишь команду, столько сил отдаешь, – а эти безобразничают. Однажды Заварова папкой отлупил, когда совсем допек.
– Поумнели Заваров с Гамулой после ваших мер?
– Были умными, пока я не ушел. Потом моментально к прежнему образу жизни вернулись. Володю Федотова вообще ни во что не ставили, издевались над человеком. И мне же рассказывали: комнаты на базе соединял общий балкон. Заваров с Гамулой смотрят – Федот спит на кровати. С другой стороны обходим, стучим. Он: “Да-да, минуточку!” Через секунду уже сидит за столом, в зубах трубка, свет зажжен. Мы от хохота катались.
– Федотов вам не жаловался?
– Еще как жаловался. В три часа ночи звонил из Душанбе: “Помогите!” – “Что случилось?” – “Они завтра не хотят выходить на поле. А я офицер, что мне делать?” Позови, говорю, к аппарату двух Кузнецовых, Заварова и Гамулу. Так им всыпал, что вышли как миленькие. В тот год Кубок выиграли.
– Что ж они Федотова не оценили?
– Говорили: лучше бы работал – а то схем каких-то навешал по стенам, векторами разрисовал. Федот слабохарактерный был. Когда выиграли Кубок, нас с женой пригласил в “Метрополь”. Выпил: “Герман Семеныч, это ваша команда. Вы ее создали – а я развалил. Нет у меня такого характера, как у вас, Константина Иваныча, Пономарева…”
– Были тренеры в ваше время.
– Да уж. Когда надо было тренерскую категорию получать, на экзамене присутствовали люди из ЦК. Ахалкаци нервничал, дымил как пароход. А Виктор Маслов просто в предынфарктном состоянии был. Так я перед комиссией все ответил и говорю – внизу Маслов мнется, боится: “Он до вас не дойдет, инфаркт случится. У него уже взгляд ненормальный. Проявите уважение, посадите его в президиум”.
– Посадили?
– Да. Маслов потом меня под локоть взял: “Пойдем по рюмочке. Ты мне жизнь продлил. Когда ж пить-то начнешь?” – “Да никогда”. Даже если после сезона собирались командой в кафе – я садился рядом с цветами.
– Зачем?
– Спиртное в горшок незаметно выльешь, а водой вроде запиваешь.
– Неужели сроду не напивались?
– Было раз. Еще в ленинградском “Динамо” играл. Генка Бондаренко привез из Грузии чачу. В блюдечко налил, поджег – горит! Увидев пламя, многие пить отказались. А я махнул. Бутусов, главный тренер, смеялся: “Вот, Гера, и тебя напоили”. Господи, как же мне утром было худо! С кровати подняться не мог. Жена за молоком на рынок сбегала, отпаивала. С того дня меру знаю. Не то что некоторые. Сейчас вспомнил вратаря Фарыкина – тот в “Зените” год отыграл…
– Что за Фарыкин?
– Уникальный персонаж. Пил так, что из ушей вытекало. Закусывать любил пирожками, за что и получил прозвище Пирожок. Однажды тренеры нагрянули к нему домой с проверкой. Увидели, что почти вся комната заставлена пустыми бутылками. “Володя, что это?” – “Ой, сегодня сдам”. Ну а кончилось чем? Утонул в реке по пьянке. Или Сашка Маркин…
– Лучший бомбардир осеннего чемпионата-76.
– Да, талантливый форвард. Кабы не тяга к рюмке, играл бы на самом высоком уровне. Как-то спрашиваю на тренировке: ты почему упражнение не выполняешь? Он в ответ: “Маркин знает, как себя готовить”. – “Вон отсюда!” – и выгнал с поля. Потом подсел к нему: “Саша, я к тебе со всей душой. А ты как себя ведешь? Да и что знать-то можешь – только когда тебе выпить надо да похмелиться”. Маркин в таких случаях всегда отвечал: “Папочка, простите. Вот она дурная бестолковка”, – и стучал кулаком по башке. Я ему квартиру в Ленинграде пробил, помог торговый институт закончить. Маркин рано сошел. Работал директором вагона-ресторана. А погиб в 45 лет. Дома заснул пьяный с непогашенной сигаретой, вспыхнул пожар, – и задохнулся в дыму.
– Садырин о вас как-то в горкоме рассказывал – дескать, выпил Герман Семеныч в Чехословакии.
– Да болтнул сдуру. В том числе и за это извинялся. А в Чехословакии на приеме приключилось вот что. Мне говорят: “Попробуйте пиво с шампанским. Вкус – необыкновенный!” Я и попробовал.
– Разыграли?
– Нет, чехи сами шампанское с пивом мешали. Засадил я два фужера этой бурды, – естественно, повело. Сразу поднялся и ушел спать в номер.
* * *
– По словам капитана “Арарата” Заназаняна, когда “Заря” стала чемпионом, тридцать процентов игр было куплено…
– Как ему не стыдно! Клянусь богом, я такими делами не занимался, – Зонин повернулся к иконе на стене и перекрестился. – Любого футболиста спросите. “Заря” играла честно. Согрешил я лишь раз, уже в “Зените”. И об этом случае написал в книге. 75-й год, Анатолий Тарасов возглавил футбольный ЦСКА. Очки армейцам давались с трудом, и Тарасов через своего помощника Вальку Бубукина предложил сыграть вничью. Отказать Анатолию Владимировичу я не мог… Вот за моей спиной договаривались, это было.
– Например?
– Когда Севидов тренировал московское “Динамо”, то через Казаченка уговорил “Зенит” отдать игру на Кубок. Пообещав в чемпионате вернуть очки. Я об этом узнал уже после матча. А сначала не понимал, почему в концовке наши защитники вдруг расступились перед Долматовым, который спокойно уложил мяч в угол. 0:1 и закончили.
– Должок динамовцы вернули?
– Нет. Нас сплавил судья из Львова по фамилии Кусень. “Зенит” вел – 1:0. Так этот Кусень пенальти в наши ворота придумал, а потом засчитал гол из пятиметрового офсайда.
– Арбитр был не в теме?
– Он же львовский. А “Зенит” в том сезоне боролся за медали именно с “Карпатами”. Улавливаете? Но история получила продолжение. Приехали мы во Львов. Хозяевам нужна была только победа. В городе заранее приготовились к празднику. Причем во всех смыслах.
– Это как?
– Когда спускались в перерыве к раздевалкам, администратора “Зенита” Матвея Юдковича кто-то схватил за руку и утащил под лестницу. Оказалось – директор местного завода, герой Соцтруда. Говорит: “Товарищ Зонин, вы просили пять – так мы еще тысячу добавим. И скажите, куда вам японский цветной телевизор прислать”. Перепуганный Юдкович указал в мою сторону и тихо прошептал: “Зонин вон пошел. А я – администратор”.
– Герой Соцтруда не знал вас в лицо?
– В том-то и дело. Выбрал Юдковича, наверное, по возрасту – он же гораздо старше меня. В итоге “Карпаты” мы вынесли – 3:0. Остались они без медалей. А после игры я разыскал под трибунами этого директора. Выдал все, что думаю, о нем, о “Карпатах”, о негодяе Кусене, который там же на стадионе ошивался: “Если год назад кто-то из “Зенита” отдал вам игру, так я этих людей уже выгнал. Да и не уедете вы далеко с такими методами”.
Был еще неприятный эпизод. Вечером накануне матча с тбилисским “Динамо” встречаю в Удельной троицу – Хурцилава, Кипиани и Кахи Асатиани. “Какими судьбами?” – “Герман Семеныч, очки позарез нужны. Помогите”. “И здесь покупать пришли?! – вскипел я. – Сейчас вызову милицию, и со своими деньгами вы не в Тбилиси отправитесь, а в тюрьму!” Просители извинились и быстро попрощались. А на следующий день мы обыграли их – 1:0.
– А с Фальяном что за история? Он утверждал, что в 74-м вы его обманули – договорились поделить очки, но если в Алма-Ате с “Кайратом” сыграли 2:2, то в Ленинграде ваш “Зенит” неожиданно победил 3:2.
– Ох, Фальян! Вечно выдумывал. Да сроду с ним этих тем не обсуждал. Мы выиграли честно – а потом узнаю, будто Фальян с кем-то договорился и в Ленинграде скатать ничью. Он вообще был самодур. Абсолютно непредсказуемый человек. Я в клубный автобус посторонних не пускал – а у Фальяна там ездили жены игроков, дети, журналисты. При этом он безо всякого стеснения материл команду. Я ему говорил: “Артем, ты с ума сошел? Ты же – тренер, педагог. Разве можно так говорить своим игрокам, да еще при женах?!” Но ребята к нему тепло относились – Фальян как никто умел выбивать зарплату. И себе, и футболистам.
– В тбилисском “Динамо” с кем особенно намучились?
– Сложных ребят хватало. Кеташвили совсем дикий был. После игры восстановительные мероприятия – Кеташвили нет. Звоню ему домой, трубку жена снимает: “Учтите, если через 15 минут Гела не явится, будете жить на 50 рублей в месяц”. Тут же прибегает взмыленный, руки заламывает: “Герман Семенович, в последний раз”. А Габелия сколько я отмазывал! Вратарь хороший, но запойный. С Сулаквелидзе воевал: “Подумай о здоровье. Ведрами винище хлещешь. Ты же враг сам себе. Какая печень справится с такими нагрузками?”
– О проблемах с наркотиками Месхи-младшего знали?
– Колоться он позже начал. Оттого и умер в 41 год. А его отца, великого Михаила Месхи, другая беда погубила. Жил через дорогу от базы “Динамо”, но мы практически не общались. Месхи-старший человеком был до 12 часов дня. А потом все, разговаривать с ним невозможно. Он же без конца пил. Куда ни придет – ему сразу шампанское наливают.
– Видели хоть одного не пьющего грузина?
– Гуцаев. Впрочем, он и не грузин – осетин. С Газзаевым много лет был неразлейвода. Рассорились в 95-м, после чемпионского сезона “Алании”. Гуцаев помогал ему во Владикавказе, пригласил нескольких грузинских игроков и где-то обронил: “Это я Газзаеву команду сделал”. Тот обиделся – и конец дружбе. Но при мне в “Динамо” пить было некогда. Дисциплина была ого-го. Даже начальник базы в Леселидзе поражался: “Сорок лет не видел, чтоб грузины стояли в строю!”. Помню, сладкая парочка – Шенгелия и Сулаквелидзе – на сорок секунд припозднились. Гуцаева спрашиваю: “Сколько с них?” – “Полтинник”. Те взвились было, но я предложил: “Давайте так, если я хоть на секунду опоздаю – берите с меня два оклада”. Ребята сразу успокоились. Сверили часы. На следующий день гляжу – эти двое раньше всех на поле вышли. Потихоньку остальные подтягиваются. А я за углом спрятался. Остается минута. Шенгелия и Сулаквелидзе от радости даже приплясывают: “Два оклада, два оклада…” И тут появляюсь я: “Здорово, джигиты!”
– Теперь мы понимаем, почему вам Арзиани мячом в голову засадил.
– Да случайно это вышло. Сулаквелидзе попросил на утро перенести тренировку – у него в Кутаиси дядя умер, на похороны спешил. Как раз дождик прошел, мячи мокрые. Отрабатывали удары по воротам. Арзиани бил последним. Он левша, а мяч под правую лег – и свалился с ноги. Я в тот момент наклонился и получил в висок тяжеленным мячом. Очухался в больнице. С сотрясением мозга и разрывом барабанной перепонки. Три дня в коме провел! Главное, помню, как “уходил”. Мозг стал сжиматься, будто его куда-то решили упаковать. Боль стихла. Появилась залитая светом дорога, какие-то цветы, – сплошная благодать! И в эту секунду я пришел в себя. Первое, что увидел, – склонившихся над кроватью врачей. Потом барабанную перепонку склеили.
– Но к тренерской профессии вы уже не вернулись.
– Случай в Тбилиси стал последней каплей. Я же и до этого перенес инфаркт, были проблемы с сердцем. Доктора открытым текстом говорили: “Меняйте работу. Или умрете, как Фальян, во время матча”. Когда лежал в Военно-медицинской академии, туда с сердцем еще двух тренеров привезли – Фальяна и Пучкова. Коля спокойно лечился, а неугомонный Фальян вскоре настоял на выписке: дескать, все в порядке, ничего не болит. Домой пришел, включил футбол, разволновался – хлоп, и готов. А как Олег Ошенков в Киеве умер? Май, цветут каштаны. Ошенков выходит на улицу: “Какая красота! А я и не замечал”. Схватился за сердце. Побежали за врачом – но поздно.
* * *
– Машину до сих пор водите?
– Вожу. А начал в 42-м году с полуторки. Все время катался на “Волгах”, последней было двадцать лет. В прекрасном состоянии – проехала всего 760 километров. Ко мне знакомый пристал, за тысячу долларов ее продал. Мне как инвалиду первой группы положена “Ока”.
– Дали?
– Матвиенко вручила ключи.
– Так и ездите на “Оке”?
– Нет, купил “Жигули”, “семерку”. В гараже стоит. За четыре года – 150 километров проехал, до базара и обратно. Пока ногу поднимаешь, педаль маленькая – убьешься три раза. Я около дома чуть в аварию не загремел, жена с балкона увидела – все, говорит, завязывай.
– Опасные ситуации в вашей жизни случались?
– Да сколько! Еще в Луганске поехал за город – посадил знакомого за руль. Дождь прошел, на дороге грязища от грузовиков, асфальт стал как мыло. Машину повело – водитель успел заорать: “Ложись!” В канаву свалились, дерево задели – и перевернулись. Лежим на крыше: “Все живы?” – “Все…” Через окно вылезли.
А в Ленинграде недалеко от Лебяжьей канавки хлебный фургон так в меня засадил, что багажник поднялся. Вылезает человек: “О, товарищ Зонин! Наконец-то с вами познакомился!”
Но всего опаснее было во время войны. Я – авиамоторист. Вставал в 6 утра, 13 километров пешком – в любую погоду. Опоздать нельзя, сразу тюрьма. У-2 разогревал лампой, готовил к полету. Начальник мой на елку навешивал в Новый год шкалики – игрушек-то не было. Танцует-танцует, раз – выпил. Опять танцует.
– Что тут опасного?
– Что?! Я вам расскажу. Как-то в самолете мотор поменяли, а я мимо шел. Окликнули: “Крутани винт”. А я здоровенный, в комбинезоне – так крутанул, что тот чихнул раз, и я вырубился. Очнулся – вокруг народ, кровь льет. Всю руку раздробило, хотели отнимать. Но решили вытягивать без наркоза на лебедке… А меня потом тетка в челюстно-лицевом госпитале на зубного техника выучила. Такие протезы делал – чудо!
– И сейчас смогли бы?
– У меня напротив дома – зубная поликлиника. Лет пять назад приходил – бесплатно что-то мастерил. Тоже было интересно: руки забыли или нет?
– Вы верующий человек?
– Верующий. Дома иконы, молюсь. Я и при советской власти не скрывал, что хожу в церковь. Однажды приехал ростовский СКА на матч с “Араратом”. Повез я команду в Эчмиадзинский монастырь. Там служба была, народу много. Поставил свечку. Так начальник команды написал докладную. Вызвали в партком. Генералы начинают распекать: мол, что же вы, коммунист, свечки ставите. А я отвечаю: “Ставил и буду ставить. Делаю это во всех странах. Даже в Нотр-дам де Пари”. – “Где-где?” – испуганно переглянулись генералы. – “Собор Парижской богоматери, слыхали?” – “А-а…” Отстали.
– Много нелепого слышали от ростовских генералов?
– Сложно с ними было. Одного генерал-полковника прислали – уши, как у поросенка, и ни одной извилины в голове. постоянно с ним воевал. То с базы бетонные столбы к себе на дачу увезет, то вызывает и заставляет час в приемной ждать. Другому генералу, заместителю командующего, вообще приходилось отсылать план на игру. Расписывал состав, установку, чертил разными карандашами схемы – военные любят стрелочки. Как-то после победного матча вваливается в раздевалку без стука: “Это что такое, товарищ Зонин?” – “В смысле? Мы же выиграли” – “Вы мне установку прислали?” – “Прислал”. – “Я четыре часа ее утверждал! А вы состав поменяли”. Отвечаю в тон: “Разведка донесла, что у соперника изменения будут, поэтому должен был выбрать новую стратегию”. Игроки еле смех сдерживают, а тот ничего не замечает.
Был еще в Ленинграде забавный случай. Во время тренировки звонок – первый секретарь ленинградского обкома Романов на проводе: “Это Григорий Васильевич. Знаю, не любите, когда отрывают от работы. Но срочно улетаю – прошу вас приехать ко мне в Смольный…”
– Что за срочность?
– Рассказывает: получил, мол, записку от Брежнева. Достал ее: “Смотрел два тайма “Зенита” с “Торпедо”. Ни одного гола. Пригласите своего тренера, подарите ему мяч – чтоб мы его почаще видели в воротах…”
– Подарил?
– Вон этот мяч, на серванте. Романов его с польской выставки привез. К старости мне жаловался, что не любят в Москве ленинградцев. Около Поклонной горы один-единственный деревянный домик – как раз Романов в нем доживал. Там и умер.
– Как у вас в Бирме рука начала гнить?
– Авитаминоз. Фруктов много, но солнце в тропиках все витамины выжигает к чертям! Лекарствами меня обкалывали – ничего не помогало. Поражаюсь, как три года там выдержал. Жара несусветная, дышать нечем. То москиты, то обезьяны с деревьев камнями швыряются…
– Самое большое чудо, которое там видели?
– Древний языческий обряд, который помогает очиститься от грехов. Для этого шаманы вводят людей в транс. Прокалывают им щеки, языки, затем те идут босиком по раскаленным углям. Я не только видел все своими глазами, но и снимал на камеру. Это что-то потрясающее. Металлические иглы, как шампуры, вонзаются в тело, – и ни капли крови! До захода солнца все пляшут, поют, хороводы водят под грохот барабанов.
А как в город Паган ездил? Да там прежде европейцев вовсе не видели. Четыре часа пилили в джунглях вдоль реки. Наконец добрались до огромной пещеры, где лежала восьмидесятиметровая статуя Будды. На красный камень вода капает, переводчик объяснил – это кровь Будды течет. Местные сразу на колени упали, начали молиться. Дальше продолжили путь через пещеры. Часа три топали по бамбуковым мостикам через речушки, пока не вышли к озеру и маленькой пагоде. Мне протянули уголек черкануть что-нибудь. И я вывел на стене: “Зонин”.
– Что еще из поездок в Азию запомнилось?
– Приехал со сборной Бирмы на международный турнир в Малайзию. Организаторы устроили шикарный прием. Играл джаз. Каждого тренера приглашали на сцену, чтобы исполнить песню. Дошла очередь и до меня. Поднимаюсь и думаю: “Что ж спеть?”
– На чем остановились?
– На Петре Лещенко.
“Я иду не по нашей земле,
Просыпается серое утро.
Вспоминаешь ли ты обо мне,
Дорогая моя, златокудрая?”
Так спел, что на бис вызвали!